Rambler's Top100

Социализм и старый порядок

 

Виктор Милитарев, Михаил Денисов

 

Часть I

Идея социализма: против насильственной и экономической власти

 

         Модное ныне утверждение о том, что социалистическая идея отжила свое, подразумевает по крайней мере широкую известность и общепринятую понятность термина «социализм». Известен он действительно чрезвычайно широко, но вот понятен ли?

         Мы полагаем, что смысл этого термина плохо понимают даже многие политические эксперты. В этом свою роль сыграла популярная этимология: уже с девятнадцатого века в дурную привычку вошло противопоставлять «социализм» «индивидуализму» и еще при этом полуотождествлять его с «коллективизмом». А в России вдобавок к этому распространен еще более вредный идейный порок: «коллективизм» очень часто понимается не как групповая солидарность, а как самоотречение индивида в пользу государства, нации, класса, религиозной общины, трудового коллектива (толкуемого при этом как властная иерархия) или  каких-либо еще общественных структур или институтов.

         На самом же деле любую достаточно общую социальную идею можно понять только историко-генетически, а в случае с социализмом существенно то, что его идея возникла как идея борьбы, идея противостояния. Поэтому сначала нужно выяснить, чему же собственно социализм противостоял, а уже затем проследить историю самого социализма.

         И при таком рассмотрении можно будет увидеть, добился ли социализм как движение своей первоначальной цели, то есть победил ли он те социальные структуры, с которыми боролся, стоит ли обществу терпеть то, что от них осталось, можно ли их ликвидировать «полностью», есть ли у социализма альтернатива в борьбе с ними, имеются ли у него достаточно большие ресурсы для саморазвития, появились ли у него существенно иные цели и т.п.

        

 

1. Великий перелом или открытие власти

 

         О временах, предшествовавших открытию письменности и земледелия, известно достаточно мало. Но все-таки антропологические и историко-археологические исследования с большой степенью правдоподобия позволяют предполагать, что общества собирателей и охотников очень часто практиковали мораль, так сказать, прирожденного равенства членов общины. Властолюбцев, возможно, тогда было не меньше, чем в последующие времена, но они были ограничены двумя факторами. Во-первых, повышенное властолюбие индивида, как и всегда, обычно не совпадало с наличием у него повышенной физической силы, что при отсутствии тогда нужных институтов часто не давало ему возможности реализовывать свое властолюбие «беспрепятственно». Во-вторых, жизненно преобладавшая, хотя, возможно, и не всегда отчетливо формулированная, идея прирожденного равенства приводила не только к нередкому индивидуальному отпору актам агрессии более сильного или вышестоящего, но и, что намного важнее, к коллективному отпору на попытки притеснений со стороны вышестоящих.

         Очень важно тут то, что если поведение по типу резкого ответа на «наезды» преобладало, то всеми членами общины оно воспринималось как естественное, а смиренно-приспособленческое поведение, наоборот, считалось позорным и подвергалось насмешкам.

         Можно предполагать, что в таких сообществах реакция на прямую агрессию, как правило, следовала немедленно и была как бы «инстинктивной». Но и немного более сложные хитрости, направленные на захват ресурсов, легко распознавались и не оставались без ответа.

         В пользу этой гипотезы говорит психология современных маленьких детей, которые хорошо распознают сигналы власти в своей среде и оценивают их с позиции изначального равноправия. Другое дело, что часто родители пагубным «воспитанием» довольно быстро сдвигают им ценностную систему – вплоть до полного ее извращения. Но родители (таким же образом «воспитанные» своими родителями) вполне могут нести на себе печать исторической традиции встраивания во властные механизмы.

         Мы не можем с уверенностью утверждать, что пребывающая в постоянной готовности реактивная солидарность нижестоящих имела место везде и всегда, но все-таки, кажется, общество собирателей и охотников жило именно под ее знаком.

         Все изменилось с открытием письменности и земледелия, которые появились исторически почти одновременно. Одновременно с этими открытиями и в местах этих открытий возникли государства. Мы совершенно не знаем, почему именно эти открытия (и они ли) и почему почти везде привели к появлению только двух типов государств – империи и варварского государства. И мы считаем, что никакой мало-мальски убедительной теории именно такого политогенеза никем предложено не было. Но этот политогенез есть, так сказать, феноменологический факт.

Маркс и Энгельс, вероятно, первыми заметили, что государства возникли после открытия земледелия и скотоводства и практически одновременно с открытием письменности. Но исходя из этого, они почему-то решили, что сдвиги в способе производства и были базовой причиной возникновения государств. На этом они не остановились и объявили смену способов производства и якобы соответствующих им государств в конкретных формах «азиатского способа производства», рабовладельческого и феодального государства неизбежным процессом, то есть все эпохальные, но исторически случайные перемены они объявили неизбежными и сказали, что открыли лежащий в основе этой неизбежности универсальный закон.

Впрочем, как уже сказано, и до сих пор никто не дал вышеупомянутому политогенезу осмысленного объяснения. Главная проблема состоит в том, чтобы понять, каким образом и почему преобладающие естественные психологические механизмы во взаимных актах власти-подчинения сменились другими, для человека скорее неестественными (а естественными для некоторых – отнюдь не для всех – стадных животных), психологическими механизмами. Такие эпохальные сдвиги преобладающих систем поведения у основных масс людей (то есть не у властолюбцев), возможно, говорят о том, что «программы признания больших прав у властолюбцев» природно мало уступают в силе «программам равноправия». Так что, скажем, исторические катастрофы, такие как иноземный захват или длительные набеги с угоном части населения в рабство, в качестве самых долгоживущих своих последствий могут иметь смещение в пользу программ первого типа – здесь их относительная природная слабость с лихвой компенсируется насильственным «перевоспитанием».

Понятно, что сплотившиеся каким-то образом агрессивные вооруженные группы властолюбцев могли силой подчинять большие массы людей. Но совершенно непонятно, почему это произошло практически повсеместно, в том числе в тех местах, где образующиеся государства были изолированы от других.

         Возникнув непонятно как и почему-то словно бы в одночасье, и варварские государства, и империи практически с самого начала своего существования были сложившимися в своей сути образованиями. Если про возникновение варварских государств еще можно привести какие-то осмысленные аргументы, то исторически мгновенное возникновение любой империи есть великая загадка.

         Оба типа государств, несмотря на все различия в области культуры, религии, «цивилизованности» и пр., имеют очень много общего в структуре власти и, следовательно, морали.

         Люди в этих государствах делились на неравные по численности классы властителей и подвластных. Властители жили целиком за счет труда подвластных, ничего не давая взамен.

Но властителям все-таки надо было как-то объяснять и самим себе, и подвластным такое «разделение труда» и присвоение его плодов. И ими были придуманы два типа объяснения. Во-первых, по преимуществу в варварских государствах, применялся аргумент защиты от внешних врагов, то есть, на современном бандитском языке, «крыши». Но он очень редко был обоснован чем-то реальным. Исключением здесь, пожалуй, является средневековая Россия, которая постоянно подвергалась набегам со стороны агрессивных соседей. Во-вторых, по преимуществу в империях, было придумано «обоснование» с прямой ссылкой на бога, который, мол, своей волей установил такой порядок власти и подчинения. Здесь, таким образом, был использован механизм постгипнотического внушения: никакие разъяснения о правах бога намеренно не даются, а как бы подразумеваются, и подразумевается также, что эти права и не могут быть подвергнуты какому-либо обсуждению. Но если предположить, что какой-то бог или боги действительно поучаствовали в установлении такого порядка, то что это были за боги и кто были те люди, которые освящали этот порядок их авторитетом? Если применять язык авраамических религий, то этих богов определенно следует назвать дьяволами, а этих людей соответственно – дьяволопоклонниками.

Систему, при которой одни работают, а другие силой отбирают у них плоды их труда, адекватнее всего будет назвать насильственной эксплуатацией.

Отсюда, кстати, видно, что популярный афоризм «собственность – это кража» неверен. Собственность есть изначально захват, то есть грабеж и разбой.

Второй существенной чертой этих государств является господство.  Это означает, во-первых, что у любого подвластного есть один или несколько господ, которые могут делать с ним почти все, что угодно; во-вторых, что у каждого члена класса властителей есть право приказывать любому представителю класса подвластных в тех пределах, когда не затрагиваются претензии на власть других властителей или всего их класса; в-третьих, что властители разговаривают с подвластными крайне пренебрежительно, а от подвластных, наоборот, требуют крайне почтительного обращения к властителям. Если подвластный самым робким образом попробует защитить свое достоинство, например, задав вопрос, почему это господин к нему так непочтительно обращается, то ответом на такую попытку практически обязательно будут побои, пытки, а то и убийство.

Третьей чертой этих государств является репрессивность. Властители восхваляют себя, свою власть, государственную идеологию и государственную религию и требуют, чтобы подвластные тоже все это восхваляли. Малейшая критика чего-либо из этого со стороны подвластных немедленно и жестко наказывается – побоями, пытками, тюремным заключением, каторгой и зачастую смертной казнью.

Еще одной важной стороной этих государств является чрезвычайно низкая вертикальная мобильность, почти полная невозможность перейти из низшего класса в высший (лишь в эпохи революций вертикальная мобильность может повышаться).

В сочетании с отсутствием каких бы то ни было обязательств властителей перед подвластными все это вместе дает основание выводу, что эти государства являются в прямом смысле оккупационными.

Государственное устройство такого типа нам в дальнейшем будет удобно называть токвилевским термином «старый порядок», хотя по отношению к предшествующим сообществам он был «новым».

 

 

2. Несогласные

 

         Хотя большинство населения обычно смирялось с насильственным порядком и даже принимало для себя самоуничижительную мораль, несогласных было на удивление много, особенно если учесть, сколь часто несогласие доходило до вооруженных восстаний. Весьма часто такие восстания принимали форму религиозных войн – это более всего характерно для средневековых Европы и Китая.

         Эти религиозно-политические движения впервые в явном виде выдвинули идею равенства всех людей, соответствующим образом проинтерпретировав положения своих вероучений о творении всех людей богом. Это делали и христиане, и мусульмане, а христианские движения вдобавок к этому аналогично использовали еще и свой тезис о том, что человек есть образ и подобие божье. От тех времен остался характерный афоризм: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был дворянином?»

Повстанцы хорошо понимали глубокую несправедливость старого порядка и довольно заслуженно обвиняли тогдашнюю католическую церковь, освящавшую его, в дьяволопоклонничестве. Но с собственной позитивной идеологией дело у них, естественно, обстояло хуже: нередко их «программы» содержали нечто экзальтированное, даже доходящее до безумия, и тем самым становились легкой добычей для язвительной критики врагов.

         «Критика» старого порядка, естественно, происходила не только в форме восстаний. Особенно важными оказались те редкие государственные образования, где старый порядок был реализован либо в ослабленной, либо в минимальной форме. Так, античная Греция со своей философией и математикой дала пищу философам и ученым по меньшей мере на полтора тысячелетия.

В греческой философии также возникла идея равенства всех людей. Наиболее отчетливо она видна у Протагора с его знаменитым положением о человеке как мере всех вещей. Критики пытались приписать этому положению исключительно онтологический и гносеологический смысл, так как в этом отношении оно было уязвимо. Но его центральное моральное содержание обходилось молчанием, так как с ним было бороться труднее. Эта протагоровская линия, хотя и старательно подавлялась – вплоть до полного уничтожения произведений, да еще с плагиаторским воровством их содержания, до конца задушена не была и продолжала оказывать свое влияние.

Хотя греческий опыт демократии был воспроизведен в новой форме в не столь уж многих местах (у фризов и швейцарцев), ссылки на него играли свою роль в протестных духовных движениях.

С другой стороны, средневековые города-государства показали властителям, что при больших свободах ремесленники способны производить для них намного более качественные предметы потребления и что более свободная торговля может значительно увеличить их богатство.

 

 

3. Капитализм

 

         Несколько тысячелетий исторического развития были весьма богаты на события: происходили сдвиги в организации производства, в численности населения (в среднем оно росло), в системах государственного устройства, в методах ведения войн, в духовной сфере, совершались технические и научные открытия. Но основные компоненты старого порядка сохранялись практически в неизменном виде. То, к чему нас приучил капитализм, а именно, гибкая модификация и гуманизация (по крайней мере, в капиталистическом центре) в ответ на «критику» восстаний,  революций и движений протеста, в докапиталистические времена почти отсутствовало.

Складывание капитализма в Европе в 15-16 веках есть еще одна загадка. Она заключена не в том, что капитализм собственно появился, а в том, почему он появился именно в Европе. Если считать основной причиной его образования рост торговли, что выглядит достаточно правдоподобно, то странен европейский рывок 16 века – ведь до этого времени, скажем, исламский мир по развитию торговли, ремесел, численности населения городов значительно опережал Европу, а некоторые области Индии и Китая от Европы не отставали. Правда, в деле разрешения этой загадки есть некоторый прогресс, но чего-то самого важного он все же не ухватывает.

Нововозникший капитализм распространялся быстрыми темпами и не ограничился Европой, довольно быстро достигнув Северной Америки вместе с наиболее алчными из европейских переселенцев. К старым методам и мотивам власти капитализм добавил мотив получения прибыли, то есть мотив безмерности. И это означало прямое и значительное усиление  эксплуатации. Властители поняли, что перед ними открываются новые возможности обогащения, и алчно ринулись за добычей. Наиболее типичными их методами были огораживание, работорговля и использование рабского труда.

По мере развития капитализма та часть класса властителей, которая в нем активно участвовала, выделилась в отдельную инстанцию: она стала новым видом власти – экономической властью.

Сама по себе (а не как добавление) экономическая власть по сравнению с насильственной есть определенный прогресс, хотя и несет с собой огромные опасности, по разрушительной силе способные превзойти даже войны. Кроме того, у нее больший радиус действия: она не ограничена рамками государства.

Но ситуация «раздвоения» власти уже сама по себе создала дополнительные «степени свободы» (то есть добавила новые измерения в общественную структуру).

Но капитализм недолго оставался торгово-аграрным, В конце восемнадцатого – первой половине девятнадцатого века он сменился промышленным капитализмом. Это произошло в результате практически одновременных промышленной, научной, научно-технической и аграрной революций. Эти революции также создали возможность накормить всех.

Тут опять поражаешься прозорливости Маркса и Энгельса, которые опять, может быть, первыми заметили эту констелляцию. Они поняли прогрессивную роль промышленного капитализма, возможность на его основе создать общество всеобщего благоденствия, но при этом опять, в свойственной им манере, задним числом сделали вывод о неизбежности перехода от европейского феодализма к капитализму и заявили о неизбежности будущего перехода от капитализма к социализму.

Промышленная революция привела к серьезным изменениям в классовом строении общества.

Традиционное общество старого порядка имело устоявшуюся сословно-классовую структуру, во всем мире делясь на большинство трудящихся и меньшинство эксплуататоров. Трудящиеся в большинстве своем состояли из крестьян, а в меньшинстве – из деревенских и городских ремесленников, мелких торговцев и купцов. Эксплуататорский же класс состоял из наследственной аристократии в широком смысле слова и из сопровождавших ее слоев жрецов, писцов и воинов с примыкавшими к ним крупнейшими торговцами, менялами и ростовщиками.

В результате же перехода к промышленному капитализму произошла вторая городская революция, сопоставимая по последствиям с первой городской революцией, связанной с образованием государств. Этот процесс не завершился до сих пор, что видно на примере создания новых крупнейших городов в Китае, Индии, Африке, Латинской Америке.

Первоначально эта городская революция на тех территориях, которые она затрагивала, приводила к образованию массового промышленного рабочего класса. В Европе этот процесс стал спадать в 30-е годы двадцатого века, а в некоторых регионах мирового Юга он все еще продолжается.

 

 

4. Опыт французской революции

 

Проблему, лежащую в иной плоскости и очень важную для России, поставила французская революция, которая началась в конце восемнадцатого века. Она длилась по меньшей мере несколько десятилетий, прошла множество извивов, включая геополитические захватнические войны Наполеона, последующую реставрацию монархии и другие перипетии. Она происходила в стране, в которой старый стиль власти доминировал, а население в тот момент не имело опыта гражданских протестных движений, так как катары и альбигойцы были давно и были в свое время жестоко разгромлены, что нанесло французам огромную историческую травму. И она показала, что в тех местах, где подвластные сильнее поражены старым порядком, то есть менее способны к солидарности, легче поддаются гипнозу властолюбцев, больше верят в «право» сильного и т.п., преобразования чреваты значительными человеческими жертвами, разрушениями производства и ответными ударами старого порядка, возрождающегося в новых обличьях.

Еще сильнее все это потом проявилось в российской революции.

Нужно отметить, что исторически складывающиеся различия между народами в их способностях к противостоящей солидарности и ко всем связанным с моральной сферой «умениям» есть одна из главных проблем исторической социологии.

 

 

5. Смена социальных идеалов освободительных движений и возникновение социализма, либерализма и консерватизма

 

         Переход к промышленному капитализму и связанные с ним процессы не могли не отразиться на формировании идеала освободительных и протестных движений.

         При старом порядке их идеал был очевиден: достаточно освободиться от социальных паразитов, и жизнь пойдет сама собой, потому что, во-первых, есть трудящиеся, то есть крестьяне, имеющие необходимые средства производства, и во-вторых, все недостающее им восполняется рынком, где можно приобрести все необходимое у других трудящихся, владеющих своими средствами производства, то есть у ремесленников, торговцев и купцов. Останется лишь решить проблему обороны и порядка, что достигается путем организации народных ополчений и народных милиций.

         Этот идеал был понятен и повсеместен. И для нас является глубочайшей загадкой, почему он ни разу не реализовался, а вместо этого история идет в соответствии с теорией Маркса и Энгельса несмотря на то, что в ней полностью отсутствуют какие бы то ни было обоснования основных положений.

         Возникновение крупной промышленности с необходимостью привело к изменению социального идеала, поскольку прогрессивная роль крупной промышленности была всем очевидна в связи с возможностью улучшения жизни всех людей, а осознание этого вместе с осознанием изменившейся классовой структуры общества требовало определить носителя прогресса. В соответствии с двумя возможными ответами на этот вопрос, когда носителем прогресса признается либо промышленная буржуазия, либо промышленный рабочий класс, социальный идеал раздвоился.

         Это было существенным изменением исторической ситуации. Само по себе возникновение капитализма такого вопроса не ставило: было понятно, что прогрессивен народ, а буржуазия ничем не лучше аристократии, и никому бы не пришло в голову сопоставительно назвать принца, ставшего торговым воротилой, представителем крупной буржуазии, а ремесленника – мелким буржуа.

          А с возникновением крупной и средней промышленной буржуазии этот вопрос был поставлен, поскольку хотя в целом как класс она являлась дочерью старой торгово-аграрной буржуазии и старой аристократии в таком же смысле, как постсоветская буржуазия является дочерью советской номенклатуры, сама инновационная природа крупного промышленного рынка привела к стремительному росту вертикальной мобильности, и крупная промышленная буржуазия оказалась промежуточным классом между старой торгово-аграрной буржуазией и народной буржуазией.

         Процесс роста вертикальной мобильности оказался параллелен процессу демократизации капиталистических обществ, а также процессу распространения науки и образования. И в этом смысле очередной загадкой подчинения истории теории Маркса при всяком отсутствии объяснений является отсутствие устойчивых политических режимов, в которых машинное производство соединялось бы с политическими механизмами, свойственными старому порядку.

Но раскол в освободительном движении произошел не в строгом соответствии с ответом на вопрос о носителе прогресса, а скорее в соответствии с отношением вновь возникших идейных течений к экономической власти. Освободительное движение разделилось на либералов и социалистов.

Либералы решили, что экономическая власть в основном не препятствует освобождению человека и осуществлению идеи равноценности всех людей, а поэтому надо бороться только с насильственной властью. Кроме того, они часто считали наиболее прогрессивным классом промышленную буржуазию. А социалисты не согласились, что неимущий и собственник находятся в равных условиях, и заявили, что для выравнивания возможностей людей необходимо ограничение, а в конце концов и ликвидация, экономической власти. И довольно часто они считали самым прогрессивным классом промышленных рабочих.

Изначально социализм был широким идейным течением, объединявшим в своих рядах государственников и анархистов, революционеров и эволюционистов, сторонников общенародного социализма и сторонников передовой роли того или иного класса (не обязательно рабочих, но, например, и интеллигенции), рыночников и социализаторов, приверженцев этического социализма и научного социализма. И никакие попытки Маркса и Бакунина, заменявших теоретические споры казарменно-площадной бранью, не смогли полностью раздробить социалистическое движение, которое время от времени все-таки восстанавливало организационное единство.

Примерно в то же время – как реакция на демократические движения – по-настоящему сформировалось политическое течение консерватизма. Его идейной основой стала защита обоих типов власти.

Отсюда понятно, что хотя либералы были в целом ближе к социалистам, чем к консерваторам, их когда терпимое, когда одобрительное отношение к экономической власти сближало их с консерваторами.

 


 

Часть II

Социализм: победы и поражения в борьбе с насильственной и экономической властью

Развитие идеи социализма: против психологической власти

 

1. Под знаком марксизма

 

         XIX век стал для демократических движений веком тяжелой борьбы, но одновременно и значительных достижений. В результате этой борьбы, которая велась социалистами и либералами когда совместно, когда порознь, в большинстве стран Европы, Северной и Южной Америки было отменено рабовладение, улучшились условия труда наемных работников, сократилось рабочее время, более доступным для широких масс стало образование, были достигнуты успехи в борьбе за равноправие женщин, были созданы профсоюзы, организации взаимопомощи и самозащиты трудящихся.

         Либералы при этом делали основной упор на борьбу за личные права и свободы – в перспективе для каждого человека, а социалисты – за социальные права.

         Самым влиятельным социалистическим течением всю вторую половину девятнадцатого века был марксизм. Он выдвинул идею ликвидации капитализма посредством социалистической революции одновременно во всех ведущих капиталистических странах – так, чтобы оставшиеся капиталистические страны были суммарно слабее. После революции в конце концов должно было быть достигнуто безгосударственное состояние – в результате некоего процесса отмирания государства.

         По существу это означало постепенное уничтожение насильственной власти и всех ее остатков. Но механизмы, при помощи которых должен был быть запущен процесс отмирания государства, предлагалось выработать тем, кто будет жить после революции. Для первоначального же послереволюционного периода предлагалось создать особый тип государственного устройства – «диктатуру пролетариата», под которой понималось гражданское полноправие почти всего населения, временное поражение в правах дореволюционной буржуазии и конфискация ее собственности на средства производства и на предметы роскоши. Большинство институтов предреволюционного общества предполагалось также быстро разрушить, включая, возможно, и институты демократии даже для полноправных граждан. Для замены их на что-то более прогрессивное предлагались всего лишь абстрактные образы новых отношений между людьми, новой системы воспитания, реформы семьи и т.п. Но все это, даже если это должно было быть чем-то хорошим (в чем вообще-то следует сомневаться), должно было быть достигнуто лишь в длительном процессе, а разрушение институтов прежнего общества должно было начаться немедленно.

         При этом Маркс и Энгельс ошибочно предполагали, что благодаря одной лишь достигнутой уже степени обобществления производства можно будет сравнительно безболезненно создать институты общественной собственности, которые не оставят почвы для возрождения экономической и насильственной власти. Выдвигая это положение и все время на нем настаивая, они допустили большую неосторожность, граничащую с преступной халатностью, так как не смогли даже самим себе обрисовать хотя бы абстрактные образы такого рода институтов. Своей настойчивостью в этом вопросе они напоминают нынешних эмиссаров МВФ, которые, не разбираясь в конкретных условиях конкретных стран и даже понимая это, навязывают им общие решения, не заботясь о последствиях.

         Опасности, которые несет в себе идея диктатуры пролетариата, они видели лучше. Они даже придумали для нежелательной государственной структуры, которая может возникнуть в результате революции, специальный термин – «казарменный социализм». Фактически здесь имелась в виду опасность возрождения насильственной власти – и притом более сильной, чем в предшествующем капиталистическом обществе. Впоследствие все социалистические революции именно к этому и привели. Правда, ни одна из них не произошла в развитых капиталистических странах.

          В оправдание Марксу и Энгельсу можно привести «непостижимую эффективность» их теории – при отсутствии у них, как уже говорилось, конкретных ситуационных объяснений каждого феноменологического совпадения.

         При взгляде из 21 века Маркс и Энгельс производят впечатление гениальных детей, вроде персонажей фильма Джона Хьюза Weird Science, которым не то инопланетянин, не то гость из будущего подарил «решалку» трехмерной компьютерной игры, но игрового алгоритма этой игры так и не дал. Еще можно представить себе арканарского книжника, которому земной прогрессор дал ознакомиться с теорией исторических последовательностей.

         Впрочем, похожие чувства у исследователя истории возникают не только в этом случае. Нам, например, точно так же непонятно возникновение в семнадцатом веке ньютоновской механики и матанализа и в двадцатом веке релятивистской и квантовой механики, имевших столь сильные последствия.

         Именно осознанное или неосознанное понимание таких игр с историей и привело во второй половине двадцатого века к переходу значительного большинства левых от «научного» социализма к социализму этическому.

 

 

2. Расхождение судеб социализма в Западной Европе и России

 

         После смерти Энгельса европейские социалисты довольно быстро перешли к идее предпочтительности достижения социализма не революционными, а реформистскими средствами. Свою роль здесь сыграли как уже достигнутые крупные успехи социалистических движений, так и опасения разрушений, которые может принести революция, и возможность победы какого-то режима с усиленными элементами старого порядка.

         В России большинство социалистов эволюционировало в том же направлении. А народные социалисты и правые эсеры предвосхитили последующую полувековую эволюцию европейских социал-демократов.
         Но в результате длившейся уже более десяти лет российской революции к власти пришла радикальная группа большевиков, которой несмотря на отсутствие поддержки большинства населения удалось удержать власть, так как противники большевиков не смогли договориться и воевали не только с большевиками, но и между собой.

Большевики были вынуждены сами конкретизировать предельно абстрактную схему Маркса и Энгельса и сделали это наихудшим образом. Пролетариями были названы только промышленные рабочие; офицеры, врачи, учителя, инженеры, ученые, философы, мелкие клерки, священники и др. были объявлены буржуазией, то есть врагами; а крестьяне – мелкой буржуазией, то есть подозрительным классом. На этом большевики не успокоились и выделили враждебную прослойку среди крестьян, назвав ее «кулаками», куда записали почти все небеднейшее крестьянство. При этом ставшие якобы привилегированными рабочие по существу ничего не приобрели.

В этом большевистская революция сильно отличается от французской. Робеспьер не искал дополнительных врагов, а проявлял хотя бы лицемерие задабривания. Точно так же и в Китае двадцатого века Мао Цзе-дун несмотря на все свои колебания включил крестьянство, «народную интеллигенцию», мелкую буржуазию и национальную буржуазию в символику государственного флага. В России же гнусность, аналогичная большевистской, проявилась во второй раз в начале девяностых годов, когда пропаганда ельцинского режима объявила врагами всех, кто не поддается ее гипнотическому давлению.

Точно так же большевики обошлись со старыми институтами, которые были ими априорно осуждены как буржуазные и потому вредные. В результате они отменили выборы, независимый суд, запретили все партии, кроме своей, боролись с рынком, дав ему место лишь на время НЭПа, отвергли принцип разделения властей и провозгласили вечную власть своей партии вплоть до полного построения коммунизма. Это стало во многом воскрешением старого порядка, которое стало особенно явственным после прихода к власти Сталина. Правда, уровень эксплуатации и господства был несколько ниже, чем при «классическом» старом порядке, но пышным цветом расцвела репрессивность, к которой добавились репрессии превентивного устрашения населения и кровавые чистки внутри правящего класса.

Почему российская революция привела к столь неприятным результатам?

Россия отставала от ведущих европейских стран из-за неблагоприятного геополитического положения: у нее отсутствовали колонии, и она была оттеснена на периферию капиталистического мира. Кроме того, крестьяне не выработали достаточных навыков солидарности противостояния за пределами общины. Это вело к авторитарности правящих режимов, к консервации крепостничества, техническому и культурному отставанию.

Российское освободительное движение, возникшее в девятнадцатом веке, было вынуждено одновременно решать задачи отстаивания национальной независимости, преодоления наследия старого порядка, промышленного и аграрного развития и преодоления научно-технического отставания. Время от времени правительства проводили нужные обществу реформы, но в целом разрыв между потребностями страны и устройством власти постоянно возрастал. А большая часть населения была плохо подготовлена к революции – как в свое время французы, и по аналогичным причинам.

Получив первые впечатления от методов большевиков Карл Каутский уже в 1918 году призвал социал-демократов пересмотреть представления о диктатуре пролетариата и национализации средств производства.

Этот призыв был услышан лишь наполовину. В то время как демократия стала общепризнанной ценностью и была отвергнута диктатура, относительно национализации мнение изменилось не сразу. И до второй мировой войны, и сразу после нее большинство социал-демократических партий намеревалось провести национализацию базовых отраслей производства и организовать плановое хозяйство. А некоторые партии сохранили эти положения в своих программах до семидесятых годов.

 

 

3. Золотой век социал-демократии в Западной Европе

 

Постепенно, с тридцатых по семидесятые годы, по мере отказа от идеи национализации, социал-демократы приняли на вооружение кейнсианскую модель государственного регулирования экономики. Привлекательность этой модели заключалась в том, что она позволила обеспечить одновременно высокий уровень занятости, высокую зарплату и высокий уровень социальных выплат. Но в то время, как выбор в пользу демократии и прав человека стал для социал-демократов выбором в пользу того, от чего нельзя отказаться ни при каких условиях, принятие кейнсианства было типичным компромиссом с действительностью, позволявшим при данных условиях выбрать сравнительно наилучший путь для реализации основных ценностей в данный исторический момент. Главным здесь было не само принятие кейнсианства, а понимание того, что элементы рынка столь же важны, как элементы планирования, и что всякая экономическая модель, удовлетворяющая основным социал-демократическим ценностям, будет тем или иным сочетанием планирования и рынка.

Кейнсианская модель послужила основой так называемого «золотого века» социал-демократии. Социал-демократы во многих западноевропейских странах подолгу находились у власти. В эти годы был достигнут беспрецедентный в истории Европы рост благосостояния основной массы населения, были сделаны значительные шаги по преодолению эксплуатации и дискриминации, гуманизировались система образования и отношений между начальниками и подчиненными, под определенный контроль были поставлены поползновения экономической власти к безграничному расширению. И наибольшие успехи были достигнуты там, где социал-демократы дольше всего были правящей партией. Отсюда и термин «шведская модель».

 

 

4. Советский опыт и перестройка

 

         Советский опыт был парадоксален. С одной стороны он стал словно бы воскрешением старого порядка насильственной власти и поэтому был откатом назад даже по сравнению с царизмом, а именно в плане личных прав и свобод, политической демократии и рынка. С другой, он принес и демократические завоевания: образование стало доступным широким массам населения, постепенно была ликвидирована безработица, были созданы мощная система здравоохранения, мощная промышленность, передовая наука и основанная на ней техника. Снова, как и сто лет назад, удалось отстоять свою национальную независимость в Отечественной войне. А к концу семидесятых годов подавляющее большинство населения жило выше черты прожиточного минимума. В Советском Союзе впервые возник уникальный феномен социально признанной ценности интересной работы и хороших отношений в коллективе, а также редко встречающиеся в мире (в основном в странах «шведской модели») феномены товарищеских отношений и уверенности в будущем.

         Но страна не сумела стать центром капиталистического мира и все сильнее проигрывала в технологической гонке Соединенным Штатам с их союзниками.

В целом можно выделить четыре главных причины поражения советского опыта.

1.     Для общества на такой стадии технологического развития характерно расширенное воспроизводство интеллигенции, которое и происходило в Советском Союзе. Но даже самые основные желания интеллигенции, такие как свобода обсуждения политических и философских проблем, доступность мировой гуманитарно-научной и художественной литературы и кинематографа, государственное признание важной общественной роли интеллигенции, почти не удовлетворялись.

2.     В семидесятые годы в стране возник настоящий тромбоз вертикальной мобильности.

3.     В стране, где интеллигенция, рабочие и чиновники были в большинстве своем выходцами из крестьян, полностью игнорировалась их «генетическая» память: они были полностью лишены возможности завести свой бизнес.

4.     Стандарты западного общества потребления соответствовали социальным идеалам советского населения, и советское население знало об их реализации в западных странах. А правящая номенклатура с пренебрежением относилась к этим скромным мечтам своих подданных и почти ничего не делала, чтобы хоть постепенно их осуществить.

         Часть руководства страны осознала эти проблемы, и попыталась соединить все позитивное в советском опыте с обеспечением личных прав и свобод, созданием политических институтов демократического общества и социально ориентированного рынка. Этот, по существу социал-демократический, проект потерпел (хотя и неполную) неудачу по трем основным причинам. Во-первых, Горбачев двигался слишком быстро (впоследствие он первым это понял), без достаточного учета человеческого капитала, имевшегося в стране, и слишком доверял либеральной интеллигенции, которая сыграла в поражении перестройки важную роль. Во-вторых, основная масса населения по своей неспособности сопротивляться пропагандистскому давлению находилась на уровне семидесятых годов, вероятно, худших для России в этом отношении за последние пару столетий. В-третьих, в номенклатуре имелся значительный слой, желавший конвертировать власть в собственность. Он прятался за кулисами публичных споров между реформаторами и консерваторами и, воспользовавшись трениями между руководителями перестройки и группой их социальной поддержки, в подходящий момент сумел воткнуть перестройке нож в спину.

         Никто до сих пор не смог адекватно оценить советский опыт. До сих пор совершенно непонятно, возможно ли было очистить советский строй без его полного разрушения от напластований старого порядка, то есть реализовать социальный идеал из произведений Ефремова и ранних Стругацких. Скажем, совершенно непонятно, можно ли было осуществить демократический социализм с сохранением ведущей роли экономического планирования.

         Здесь можно посетовать, что прогрессор подарил Марксу и Энгельсу схему исторических последовательностей с оторванным концом, возможно, не хотел, чтобы они слишком много узнали о его родине.

         Но так или иначе, позитивное в советском опыте есть проблема, от которой не смогут увернуться никакие российские социалисты или социал-демократы. И возможно, что переосмысленное советское наследие окажется уникальным вкладом России в мировую цивилизацию.

 

 

5. Кризис социал-демократии

 

         Победившая в России в 91-93 годах весьма архаичная система олигархически-воровского капитализма не только использовала неолиберальные лозунги, но и обладает определенным неолиберальным самосознанием. И она в немалой степени способствовала подъему неолиберализма в 90-е годы в странах Европы и Америки.

Другим его подспорьем стали процессы глобализации, то есть режима свободной торговли, навязанной национальным государствам, развившиеся в последние десятилетия. Они постепенно подорвали основания эффективности и работоспособности кейнсианства: у национальных государств стало меньше возможностей проводить прежнее регулирование, и во многих случаях только для поддержания достигнутого уровня жизни приходится рассчитывать в основном на усиление использования ренты отсталости капиталистической периферии.

И сегодня социал-демократия переживает кризис идентичности, не менее острый и, очевидно, более затяжной, чем оба кризиса идентичности, переживавшихся ею после каждой из мировых войн двадцатого века. Многие ее лидеры почти неотличимы от либералов, а кое-кто прямо перешел на сторону экономической власти.

Правда, и запал неолиберализма тоже выдохся, чему немало способствовало сдувание индексов Nasdaq, опустившегося почти до уровня начала клинтоновского правления, и Dow Jones.

 

 

6. Некоторые промежуточные итоги борьбы за освобождение

 

         В современном мире, несмотря на значительный прогресс в гуманизации жизни подавляющего большинства стран, сохранилось довольно много следов старого порядка.

         Даже если оставить в стороне страны, в которых старый порядок воплощен на государственном уровне, скажем, в Северной Корее, Бирме, еще недавно существовавшем талибском Афганистане, в большей или меньшей мере его можно обнаружить почти везде. Он жив на институциональном уровне: есть, например, страны, где «прелюбодеяние» карается смертной казнью; есть также страны, где человек на всю жизнь по существу прикован к своему месту жительства в захудалой деревне; есть страны, где женщины лишены избирательных прав. Но больше всего следов старого порядка обнаруживается на микросоциальном уровне: он воплощен в работорговце; в плантаторе, по своему произволу правящем округой и плюющем на законы; в полицейском, избивающем арестованных; в бандитской группировке, терроризирующей целый населенный пункт.

         Другая основная составляющая несвободы, то есть экономическая власть, по-прежнему, как и во времена своего зарождения, мало поддается демократическому контролю. Главы крупнейших корпораций, не избранные населением, принимают решения, коренным образом затрагивающие судьбы всех граждан. Мало того, они принимают решения, коренным образом затрагивающие судьбы жителей других стран. Эти корпорации также хранят «коммерческую тайну», то есть остаются непрозрачными не только для общественности, но и для государственных структур. Доля общемирового богатства, сосредоточенная в руках крупнейших собственников, постоянно возрастает. Пока им не удается, объединившись, подмять под себя государственную власть в национальных государствах, но такие планы они вынашивают.

         Крупнейшие корпорации Соединенных Штатов к тому же обладают привилегией по существу печатать собственные деньги в виде акций со вздутой ценой.

         Но в развитых странах, особенно в тех, где долго правили социал-демократы, достигнуты все же значительные успехи на пути освобождения людей. Об этих успехах сказано выше в пункте третьем. Хотя там говорилось о «золотом веке» социал-демократии, большая часть тогдашних достижений сохранилась до сего времени.

         В чем же причины живучести насильственной и экономической власти?

         Что касается насильственной власти, то в развитых странах она в основном сохранилась на микросоциальном уровне. Для победы над ней необходима постоянная ориентация государства на преодоление ее пережитков и постоянный общественный и гражданский контроль, а также морально-воспитательные меры, которые в перспективе должны охватить все общество.

         С экономической властью дело обстоит сложнее. Она использует для своего сохранения несложные мошеннические приемы, но многие из них хотя и известны, все-таки до сих пор не выведены на свет широкой общественности и, следовательно, не осуждены в той мере, в какой, например, осуждены рабовладение, дискриминация по расовым и половым признакам, обычные уголовные преступления и т.п. Но эти приемы заслуживают подобного осуждения, хотя экономическая власть путем подкупа прессы будет до конца сопротивляться этому.

 

 

7. Стратегия дальнейшей борьбы и направления развития социалистического движения

 

         Неудачный опыт коммунистов приводит в выводу о необходимости различения среднесрочных и долгосрочных целей. Нужно различать, так сказать, борьбу за завтрашний день и за послезавтрашний. Первая означает постепенные, медленные, как бы мелиоративные улучшения, но изменяющие все общество. А вторая замахивается на большее, воспитывая, если говорить на коммунистическом языке, «нового человека». Так как речь идет о воспитании сначала части новых поколений, то это означает создание и постепенное расширение гуманистического сектора в обществе. Следует при этом хотя бы временно убрать из социалистических концепций марксистский термин «коммунизм» из-за его исторической обремененности и заменить на другой термин того же Маркса – «общество реального гуманизма». Тогда социал-демократическое общество будет обществом победивших реформ «завтрашнего дня» или мелиоративных реформ.

         В каждой стране социал-демократам нужно бороться за возможные улучшения в двух основных направлениях: за улучшение государства и за развитие гражданского общества и базисной демократии. Тут вырисовываются пять основных задач:

1.     Достижение максимально возможного при наличных ресурсах уровня и качества жизни для каждого человека. Это подразумевает экономический рост.

2.     Снижение социального неравенства до такого уровня, который большинство общества считает приемлемым. Программой-максимум в данном направлении будет считаться достижение такого состояния, когда любое неравенство, имеющееся в обществе, будет признаваться большинством в качестве соответствующего индивидуальным заслугам. Это подразумевает расширение лифтов вертикальной мобильности.

3.     Повсеместное привитие базисной демократии, самоуправления, самоорганизации и самозащиты граждан. Это означает развитие у граждан чувства собственного достоинства, навыков противостоящей и иной солидарности, взаимопомощи, взаимодоверия, взаимосочувствия.

4.     Расширение доступа для всех к науке, образованию и культуре. Это соответствует переходу к преобладанию инновационных форм производства и постиндустриальному прорыву.

5.     Борьба за гуманизацию государства. Нужно добиваться, чтобы государство боролось с проявлениями унижения людей чиновниками, бизнесменами и криминалитетом, помогало им налаживать товарищеские отношения, вообще поощряло структуры базисной демократии.

Если рассматривать эти пять задач в комплексе, то все это можно будет назвать борьбой за «шведскую модель» в каждой стране.

В тех ситуациях, когда проблема в принципе неразрешима в рамках одной страны, следует формировать глобальные проекты «с человеческим лицом», то есть приходить к решению проблем при помощи коллективных межгосударственных отношений. Тем самым будет повышаться статус коллективных соглашений, и в перспективе можно будет ставить вопрос о мировом социалистическом правительстве.

Самым трудным и в конечном итоге самым главным направлением борьбы должна стать борьба против психологической власти. Улучшить положение в армии, семье, школе нельзя быстро и сильно. А неосторожность может только все значительно ухудшить. Необходимо создавать соответствующие научные, воспитательные и просветительские институты, которые должны будут взвешенно и без забеганий вперед создавать и проводить в жизнь такого рода программы. Здесь опять возможны два типа работы. Один означает медленное воспитательное воздействие на все общество, а другой может предусматривать создание общин более морально продвинутых людей, которые тем самым образуют в обществе новый гуманистический сектор или уклад.

 

Rambler's Top100