Rambler's Top100

Михаил Денисов, Виктор Милитарев

 

 

Первые месяцы президента

   

I

 

Всем хорошо известно, что в России начинается – или началась – новая политическая эпоха – эпоха правления Путина. Политтусовка не без оснований полагает, что новый правитель ей известен недостаточно, а положение России геополитически и геоэкономически неустойчиво. Потому-то так и распространены прогнозы, пророчества и гадания об этой новой эпохе. Но все они опираются на какие-либо сведения из личной истории Путина и почти не касаются истории того народа, только у которого (как мы здесь попытаемся коротко обрисовать) и могло произойти такое воцарение, какое случилось у Путина.

Этот народ, который знает Путина гораздо хуже, чем политтусовка, тем не менее сумел «в короткие исторические сроки» воспылать к нему любовью, от превратностей которой в немалой степени будет зависеть судьба их обоих, то есть Путина и народа.

Что «включило» эту любовь?

Когда отвечают на этот вопрос, внимание в основном концентрируют на том, что было после назначения Путина премьер-министром, и пропускают само событие назначения. Между тем, оно помогает выявить и очертить важную загадку русского народа, с которой тесно связаны все процессы захвата, отъема, передачи и раздачи власти в последние пятнадцать лет.

Зададимся вопросом: кто не может быть избран новым президентом России в течение ближайших, скажем, двадцати лет? Ответ прост и по существу не является тайной ни для кого из серьезно интересующихся российской политикой. Президентом не может стать тот, кто не был самое позднее года два назад (ну, крайний максимум, лет пять назад) большим начальником, скорее всего, премьер-министром. Естественно, что при прочих равных условиях наибольшие шансы будут у действующего премьера, если он пробыл премьером по крайней мере несколько месяцев.

Вопросы профессионализма и приобретенных в исполнитель­ной власти навыков играют в массовых предпочтениях второстепен­ную роль (и в этом нет отличия от западных стран).

На самом же деле избиратели легко подхватывают и повторяют как свои агитационные заявления о том, что нельзя выбирать того, кто «ничего не сделал» для страны, подразумевая при этом именно то, что он не состоял в правительстве. Доходит до настоящего слабоумия: Явлинскому пишут письма, в которых его сторонники призывают его перестать только говорить и начать действовать и требуют, чтобы он становился президентом – как будто это в первую очередь зависит именно от его желания или нежелания. Или как в известном эпизоде с бабушкой, которая собирается голосовать за Ельцина (дело было в 1996 году), потому что начальник-то сейчас он; а когда ее спрашивают, почему ж не за Зюганова, отвечает без задержки, что, вот, когда будет начальником Зюганов, то проголосует за него.

На избирателей в их массе совсем не действует аргумент, что «гады» мне не давали порулить, – даже если этих «гадов» избиратели страстно ненавидели в течение последнего периода времени.

Все это выглядит таким образом, как будто избиратель руководству­ется некоторой мистической теорией, не отдавая себе в этом отчета и зачастую не зная о ее существовании. Ему требуется некая санкция, выражающаяся в признании претендента властной верхушкой в качестве своего СТАРШЕГО БРАТА. Эту теорию нельзя буквально свести к известной формуле «вся власть от Бога», так как ее воздействию подвержены и агностики, и атеисты, и вообще ее распространенность не зависит ни от религиозных воззрений носителей, ни от их отношения к действующей власти. По содержанию она состоит примерно в следующем: какие-то «силы» дают санкцию считать премьер-министра, которого выдвигает президент, одним из «старших братьев», а избирателям (без объяснения причин) следует выбирать президента только из среды этих старших братьев.

Как можно руководствоваться какой-либо теорией, тем более такой идиотской, не подозревая об этом? Ну, больше всего это похоже на постгипноти­ческое внушение. Никаких сеансов массового гипноза, в которых пациенту вкладывалась бы именно эта теория, мы за последние пятнадцать лет припомнить не можем – ведь телевидение и газеты в их «золотую пору» внушали вовсе не это, а «это» как бы уже прочно сидело там, где нужно, и власти над ним у политиков как не было, так и нет до сих пор. Советская власть тоже этим не занималась – уже просто потому, что вопрос о выборах был для нее «не актуален».

Здесь нет места для того, чтобы идти в глубины русской истории, поэтому интересный вопрос о том, внушена ли русскому народу подобного рода «теория» и если внушена, то кем и когда, мы оставляем для философских, культурологических, теологических, оккультных и тому подобных сообществ, а сами, как политологи, двинемся дальше.

 

 

II

 

Итак, Ельцин ввел Путина в круг претендентов, где на тот момент с формальной точки зрения находилось четверо: Черномырдин, Кириенко, Примаков и Степашин. Немцов и Аксененко там не были. Вот если бы Ельцин не удалил Черномырдина из премьеров, то Немцов имел бы шансы, особенно если бы Ельцин продолжил называть его кандидатом в преемники и держал бы в вице-премьерах.

По известным причинам Черномырдин и Кириенко имели слабые шансы в конкуренции с Примаковым, Степашиным и Путиным. В борьбе же трех последних решающую роль сыграл чеченский тест. Разумеется, у Путина было преимущество актуальной должности, но реакции всех троих на чеченский вызов были важнее, тем более что определялись не предвыборной конъюнктурой, а личным отношением к проблеме. Степашин выступал с довольно вялыми выражениями поддержки линии Путина, Примаков призывал не развертывать широкомасштабной операции.

(Заметим, что Примаков еще раньше упустил благоприятную возможность: если бы он поставил Югославии всего несколько зенитно-ракетных комплексов, то наверняка стал бы президентом.)

Путин же с самого начала занял предельно жесткую позицию, которая оказалась соответствующей потенциальным чаяниям большинства населения, но отличалась от позиции даже чиновников кремлевской администрации и самого Ельцина, который попросту выжидал. К тому же свою линию Путин проводил неотступно и ни на шаг не отступил перед давлением Запада и российских прочеченских лоббистов.

Те аналитики, которые объясняют поведение Путина в отношении Чечни предвыборным расчетом, позволяют себе забыть табуированность в политическом сословии путинского подхода к проблеме еще летом прошлого года. Кроме того, простая прагматическая расчетливость приводила бы к легко заметным колебаниям и пиарным ошибкам, к тому, чтобы полагаться на чужой опыт, – все это хорошо видно у Путина в тех вопросах, по которым он пока не выработал четкого мнения.

Забавно, что безальтернативность президентских выборов обеспечили не кремлевские интриги и вовсе не удачливость Путина как таковая, а сами его конкуренты – как формальные, так и неформальные. Никто из них не сумел переступить через себя и занять такую же последовательную неотступно жесткую позицию в отношении Чечни. Характерной иллюстрацией может послужить недавний уход Зюганова от ответа на прямой вопрос о том, продолжит ли он операцию в Чечне в случае избрания его президентом.

Конкуренты Путина просто не оставили избирателям никакого выбора! Избиратели не могут выбрать кого-либо другого, так как в этом случае рисковали бы получить свертывание чеченской кампании – а ее продолжение с успешным завершением какого-либо рода осознается большинством населения России как главная задача, стоящая перед страной. Ошибается ли население в этом вопросе? По нашему мнению, нет. Но здесь нет места для обоснования.

Однако этой чистой прагматикой отношение населения к Путину не ограничивается. Довольно многие сумели влюбиться в него авансом, предвосхищая у него такое же точное понимание всех других проблем и последовательность в их разрешении, как в случае с Чечней. Некоторые основания, хотя пока и небольшие, ожидать этого от Путина у них есть. Но какие у них основания, чтобы его любить? Как вообще возможно любить политика, с которым ты лично не знаком и, уж конечно, не состоишь в дружбе? Эта любовь говорит о детском уровне развития масс российского населения, незаслуженно пользующихся всеми привилегиями взрослого статуса.

В случае с Путиным вина влюбленных в него отягощается еще и тем непреложным фактом, что назначен он был как раз тем человеком, которого в тот момент они сильнее всего ненавидели.

Но несмотря на интегрирующую роль чеченского вопроса электорат Путина структурирован и по другим основаниям. В нем можно выделить по меньшей мере три больших группы. Самая неинтересная из них та, которая будет голосовать за любую власть. Вторая группа состоит из людей, которые надеются на то, что Путин принудит чиновников по крайней мере удовлетворительно выпол­нять свои обязанности и вообще приведет государственный меха­низм в такое состояние, когда его действительно можно будет считать государственным. Третья группа считает Путина «нашим» разведчиком во вражеском стане – это протестный электорат, который надеется, что Путин хочет поломать сложившуюся при Ельцине экономическую систему, но будет действовать осторожно и осмотрительно в окружении врагов. Эта последняя группа перемет­нулась к Путину от Примакова – в том числе и из-за опасений, что Примакову враги власть не отдадут, так как он таился гораздо меньше Путина.

Надежды второй группы Путин действительно хочет реализовать и, кажется, имеет к этому способности.

Насчет чаяний третьей группы вопрос более сложен, так как Путин и сам еще не решил, как поступить с экономической системой в глобальном смысле, то есть какую модель ему надо иметь как идеал будущего (через примерно 15-20 лет). Поэтому можно сказать, что он пока не знает, чей он разведчик и в стан каких, собственно, врагов внедрился.

Непутинский электорат замотивирован тремя основными темами. Некоторые из них считают, что порядочному человеку, мол, в падлу голосовать за гэбиста. Кое-кто думает, что Путин – верный ельцинец и просто перекрасит фасад, чтобы прикрыть воровское здание. А кое-кто всерьез опасается, что Путин задавит гражданские свободы – может быть, вплоть до тайных убийств политических противников с показной слезой над гробом покойного, «подло убитого врагами отчизны».

Ответ на вопрос, наследник ли Путин ельцинского экономиче­ского курса, пока, как уже говорилось выше, точно не известен.

Страхи ущемления свобод, как нам представляется, безосновательны. Слабые притеснения Путину не нужны по меньшей мере по прагматическим основаниям, а политических убийств он явно не хочет. Скорее всего, они просто неприемлемы для него; кроме того, он не хочет опуститься ниже Андропова, который во всяком случае внутри страны считал их как бы устаревшими и проводил соответствующую политику; не рвется он и стать пионером новой эпохи в этой области (хорошо известно, что до сих пор ни для одного убийства в современной России не удалось доказать его подлинно политического характера, даже убийство Холодова пока под вопросом).

Легко, таким образом, заметить, что почти весь электорат проецирует на Путина свои страхи и надежды, так что его можно назвать «зеркалом русского электората».

 

 

III

 

Чего нужно ждать от Путина после того, как он избавится от приставки и.о.? В попытке ответа на этот вопрос следует руководствоваться теми чертами его личности, которые он уже успел проявить. Среди них мы выделяем следующие:

ответственное отношение к собственным словам;

стремление относиться к людям по их лучшим качествам;

прагматическая безжалостность к противникам и конкурентам – до тех пор пока они являются таковыми;

стремление к расширению своей власти до границ, с которыми готовы сравнительно легко смириться остальные;

стремление принимать решения на объективных основаниях;

открытость к чужим мнениям и склонность проводить их инвентаризацию;

высокая оценка заключенных договоров и соглашений и стремление их соблюдать.

Первая черта характерна для Весов: им очень трудно оставлять без последствий собственные заявления. В этом Путин радикально отличается от Ельцина, который легко мог говорить о перенацелива­нии ракет и торжественно обещать лечь на рельсы. А произнесенные Путиным одна-две скупые фразы могут вести к далеко идущим последствиям.

О второй черте свидетельствуют не только заявления Путина о том, что нельзя разбрасываться людьми, но и то, что он, понизив, не удалил из правительства Аксененко. Об этом же говорят все сведения, касающиеся поступков Путина в отношении прежних сослуживцев и приятелей.

Третья черта проявилась в отношении к Примакову, Лужкову и Гусинскому, а также, в каком-то смысле, к Бабицкому.

О четвертой говорит, например, заявленный как бы план удлинения второго президентского срока до семи лет.

Пятая и шестая черты проявились не только в прямом заявлении Путина о необходимости глобальной инвентаризации имеющихся у России ресурсов – из этого заявления вытекает стремление Путина к применению только тех управляющих воздействий, которые имеют «объективное» обоснование. Ярче же всего они высветились в задании, данном Грефу. Это только наивным директорам экономических институтов может казаться, что их приглашают внести свою лепту в составление экономической программы. В действительности же Грефу поручено в первую очередь произвести инвентаризацию наличных экономических команд и теорий.

Таким образом, вкусовые пристрастия и эксцентрические черты характера будут играть в деятельности Путина малозначительную роль. Не будет он также обретать «сверхценные идеи». В этом также проявляется тип Весов в противоположность водолейскому самодурству Ельцина.

Очевидно, что только третья и четвертая черты нехарактерны для Весов. Можно поэтому сказать, что на примере Путина подтверждается гипотеза некоторых астрологов о том, что в структуре личности больших людей солнечный знак важнее всех остальных компонентов гороскопа.

Кроме этих характеристик личности, действия Путина будут определять довольно ограниченные ресурсы его личных знакомств, расклад сил в политике и экономике и положение, в котором находится страна.

 

 

 

IV

 

Переходя к конкретике, наиболее интересующей новостные ленты, скажем, что больше всего шансов стать премьером по объективным основаниям (ведь мы не владеем секретами частных путинских намерений) имеет Касьянов – уже просто потому, что Путин не выработал в отношении него мнения о том, что он, мол, «не справляется».

Большинство членов кабинета скорее всего снова получат в нем должности, хотя и не обязательно те же самые.

Наибольшие изменения коснутся администрации президента, так как ее Путин небезосновательно рассматривает как ту структуру, на которую он хотел бы опираться и которой хотел бы доверять. Поэтому ключевые посты в ней должны занять люди, которым он лично верит. Большинству увольняемых руководителей администра­ции будут предложены достаточно теплые места в других структурах.

Реорганизация телеканалов ОРТ и РТР будет продолжена. У РТР будут хорошие шансы перейти на первую кнопку, если ОРТ не поторопится стать более политически “причесанным”. То, что принималось Путиным как приемлемое средство в деле потопления конкурентов, а именно, Примакова и Лужкова, после выборов постепенно отойдет на второй план.

Большие решения относительно крупных олигархов, неприятные для них, не будут приняты в течение первых ста дней путинского президентства. В этот период Путин в соответствии со своим заявлением об олигархах постарается отодвинуть их от прямого влияния на принятие государственных решений и лишить их некоторых из экономических привилегий, которыми они привыкли пользоваться. Он также даст задание прокуратуре постепенно, не очень быстро провести масштабные проверки их деятельности, чтобы выявить доказуемые особо крупные нарушения закона. Быстро победить (в смысле посадить) олигархов он не смог бы, даже если бы и хотел, так как у них значительно больше свободных денежных средств.

В отношениях с президентами национальных республик он потребует от них признания несоответствия их Конституций федеральной и необходимости модификации местных Конституций. По отношению к тем, кто будет упорствовать, он применит широкий круг санкций: от экономических до информационных, включая урезание имеющихся экономических привилегий, поддержку конкурентов на выборах, поддержку русских движений в республиках и т.п. Все это, конечно, займет больше, чем сто дней.

Для усиления подчиненности себе губернаторов он будет поддерживать мэров и глав администраций – заявки на это он уже сделал.

На пост генпрокурора он скорее всего предложит Устинова как проявившего достаточную лояльность.

В течение первых ста дней он не будет инициировать референдумы по изменению Конституции. Да и вообще, попытки менять Конституцию он, если и будет производить, то начинать будет с Думы. Но перед этим он сначала будет проверять общественную реакцию. Все изменения Конституции, о которых он как бы мечтает, направлены на усиление или продление его собственной власти.

Государственное финансирование негосударственных СМИ будет сокращаться вплоть до полного прекращения в перспективе четырех-пяти лет.

Напряженность политических дебатов в течение нескольких лет будет слабой, особых информационных нападок на коммунистов не будет. Сами коммунисты также будут достаточно вялыми.

Выживет ли медиаимперия Гусинского? При резкой конфронтации с Путиным – нет; в этом случае ее обломкам придется перебазироваться за границу. Сам Гусинский не выберет резкой конфронтации, он пойдет на нее только в том случае, если Путин будет добиваться ликвидации империи Гусинского. Путин пока не принял решения, позволить ли существовать ей на условиях сравнительно почетной капитуляции или постараться ликвидировать. Этот вопрос, вероятно, будет самым острым в информационной сфере в течение ближайших нескольких лет. Для Путина он осложняется широкой международной поддержкой Гусинского в этом вопросе, болезненностью темы для сторонников информацион­ных свобод и неготовностью Гусинского к настоящей капитуляции (он согласен только на косметические меры и увеличение в пропаганде доли косвенности).

Урезания личных свобод Путин не планирует, хотя бы уже потому, что в сложившемся раскладе сил (с учетом Запада) это ему будет невыгодно.

Точный хронологический порядок мероприятий, которые будет проводить Путин в первые сто дней своего президентства, нам неизвестен – в том числе и потому, что сам Путин не считает его существенным.

 

 

V

 

Экономические намерения Путина можно охарактеризовать как попытку, не делая резких движений и произведя всеобщую инвентаризацию ресурсов, определить правильные воздействия на ход экономических процессов. Метафорически это можно предста­вить себе как гибрид брежневской стабильности с андроповскими инвентаризацией и непонятно какой модернизацией.

Возможность успеха подобной стратегии зависит грубо говоря от двух составляющих:

Насколько стабильно нынешнее экономическое положение России в смысле характерных постоянных времени.

Удачливость Путина в отношении выбора экономической команды, которая могла бы предложить подходящую экономическую модель и суметь ее реализовать.

 

Характерные постоянные времени в ельцинскую эпоху соста­вляли два-два с половиной года. Если предположить, что в этом смысле положение не изменилось (а это вероятнее всего), то некоторый ресурс устойчивости у экономики для путинских размышлений есть.

Имеются ли в России команды экономистов, готовые работать в рамках путинской парадигмы избегания резких движений и способные добиться успеха для России?

Однозначно ответить на это мы не можем. Путин, по нашему мнению, тоже.

Его действия и в этой сфере на первых порах примут характер некой инвентаризации. Он скорее всего создаст систему приглашения экономических команд на консультации, систему проведения экономических совещаний, семинаров, коллоквиумов и т.п. Работа грефовского центра, как уже упоминалось, положила этому начало.

Сугубо обобщенно экономическое состояние России можно охарактеризовать следующим образом. В результате ставки Ельцина (начиная с конца 1991 – начала 1992 гг.) на Гайдара и Чубайса с их вульгарными экономическими представлениями сложилась стратеги­чески проигрышная для государства и страны модель экономики, тем не менее крайне выгодная на период в несколько десятилетий всему сословию чиновников и части бизнеса. Существуют некоторые возможности ее корректировки, включающей в себя частичное перераспределение экспортных сырьевых доходов  от чиновников и владельцев-узурпа­торов в пользу остального населения. Для этого потребуется произвести какое-то перераспределение собственности (не обязательно прямое) в пользу государства. К этому Путин скорее всего готов – ведь нужно же где-то брать средства на оживление науки и техники, в особенности военной промышленности, нужно также увеличивать оборонные расходы в целом, включая увеличение денежного содержания военнослужащих.

Кроме того, потребуется дополнительно ограничить экспорт­но-импортную свободу. Это связано с уникальностью России как самой северной страны и повышенными энергозатратами на производство и просто поддержание жизни людей. При прочих равных условиях иностранных инвестиций в Россию не будет до тех пор, пока она и впрямь не станет субтропической. Так что нужно обеспечить, чтобы Россия инвестировала себя, а не другие страны, как это происходит сейчас. Нужно понимать, что получатели экспортных доходов просто так тоже не будут вкладывать деньги в самой России – они ведь не глупее иностранцев; и кроме того, они не без оснований боятся потерять полученные деньги, если не спрячут их за границей.

В пользу того, что Путин может предпринять какие-то меры в этом направлении, говорит сложившийся расклад в Центральном банке – Геращенко явно лелеет кое-что подобное и осторожно пытается подсунуть Путину на утверждение.

Необходимо также отметить удачную для Путина экономиче­скую конъюнктуру на ближайший период: резервы Центробанка быстро растут, увеличивается доля денежных расчетов в экономике, несколько улучшена система сбора налогов, в промышленности наблюдается некоторый рост и т.п.

 

 

VI

 

Не стоит забывать и такую свойственную Путину «андроповскую» черту, как стремление к укреплению дисциплины. В то время как Андропов упирал на дисциплинирование рядовых работников, Путин больше хочет заняться чиновниками. Кампания по укреплению дисциплины вполне может стать составной частью кампании за повышение соответствия деятельности чиновников их должностным обязанностям.

Проверки, развернувшиеся осенью-зимой по предвыборным соображениям в правоохранительных органах Москвы, вполне могут покатиться по всей России.

Понятно, что следующим пунктом – вновь по предвыборным соображениям – будет Петербург.

 

 

VII

 

Чеченская кампания будет продолжена. Те, кто опасаются, что Путин станет новым де Голлем, не учитывают географических различий и несопоставимости численности населения Алжира и Чечни.

Путин довольно быстро – в течение самое большее года – добьется того, чтобы ни одного известного главаря не осталось в Чечне: те, кто не будет убит или пойман, будут вынуждены сбежать за границу.

Претензии и псевдоугрозы Запада будут проигнорированы, тем более, что со временем это будет делать легче, так как крупных бомбардировок населенных пунктов скорее всего уже не потребу­ется.

 

 

VIII

 

В подходе к международным отношениям следует ожидать дальнейшего повышения прагматизма по всем направлениям, не в последнюю очередь в отношении бывших республик Советского Союза.

В отношении Запада будет демонстрироваться и в большин­стве случаев реально практиковаться неуступчивость по всем жиз­ненно важным вопросам, но при этом всегда будет проводиться курс на достижение договоренностей.

По отношению к бывшим советским республикам прекратится практика благотворительности и их, наконец, заставят платить; то есть задачи подминания их под себя будут решаться не типично советским путем задабривания, а противоположным методом – методом экономического давления.

Почти во все страны третьего мира, которые того пожелают, будет продаваться оружие – мнение США будет учитываться только взамен на что-то существенное.

 

 

IX

 

О перспективах воплощения надежд и страхов, связанных с Путиным, мы уже говорили. Здесь же, напоследок, мы коснемся перспектив любви к нему и перспектив страны под его управлением.

Любовь к политикам вообще-то в России неустойчива, но в ближайшие несколько лет этой конкретной любви вряд ли что грозит – кроме разве что некоторого охлаждения. Дело в том, что от Путина в ближайшее время ждут немногого, и это немногое он вполне способен дать.

По прошествии же двух-трех лет некоторые могут начать спрашивать: а борется ли он с ельцинским экономическим наследием? Этот электорат составляет 10-15%, и его утрата могла бы повлечь личностно неприятное для Путина приближение к ельцинскому уровню первого тура выборов 1996 года.

Что касается судеб страны, то тут за недостатком места мы не можем дать развернутого экономического анализа и ограничимся несколькими неэкономическими соображениями.

Для повышения общественного оптимизма нужно на самом деле не так уж много. Скажем, благодаря нынешней чеченской войне и неуступчивости Путина перед давлением Запада многие начинают думать, что у России хорошая армия, а некоторые даже начинают гордиться своей страной.

Если же Путин улучшит работу государственного механизма, эти настроения будут прогрессировать.

Оптимизм такого рода способствует восстановлению друже­ских и приятельских связей и вообще повышает уровень общественного здоровья. Другое дело, что на воссоздание профессиональных сообществ он сильно повлиять не может.

И в конечном итоге основной результат путинской эпохи, судя по нынешним тенденциям, определится все-таки в области экономики.

 

Rambler's Top100